Диагноз морали
В Чертаново сон наступал не тогда, когда засыпали люди, а тогда, когда затихал гул МКАД — на два-три часа перед рассветом, будто гигантская машина делала передышку. Но и в эту предрассветную паузу квартира в Сумском проезде не спала. Свет на кухне горел с одиннадцати вечера, и тень человека за столом не двигалась, только пальцы изредка шевелились по клавиатуре.
Теофил сидел перед ноутбуком, и красные линии в глазах были похожи на карту пересохших рек. На экране — десятки открытых вкладок: комментарии, личные сообщения, ветки обсуждений. Он читал каждое, отвечал на многие. Рука иногда тянулась к кружке с холодным чаем, но чаще замирала в воздухе, будто подбирая невидимые слова.
Дверь щелкнула в половине пятого. Лена вошла, сбросила сумку у вешалки, повесила куртку. Вид у нее был уставший до прозрачности — ночной аврал в рекламном агентстве, где она делала макеты для новой кампании энергетического напитка под девизом «Не останавливайся». Она прошла в коридор, увидела свет из кухни, вздохнула.
— Ты не спал? — ее голос был хриплым от усталости.
Теофил не обернулся, только кивнул. На экране мелькали строки.
— Нет. Люди пишут. Я должен ответить.
Лена подошла к столу, посмотрела поверх его плеча. В открытом окне мессенджера сквозь спам и оскорбления пробивались настоящие слова: «Спасибо, я думал, я один такой», «Как перестать бояться?», «Мой муж говорит, что я сошла с ума, читая тебя».
— Теофил, — она положила руку на крышку ноутбука и мягко, но настойчиво закрыла ее. — Ты должен спать. Иначе сдохнешь.
Он резко поднял на нее глаза. В них не было злости — только та же самая неистовая ясность, что была у него в камере перед казнью.
— Я уже умирал! На костре! И это не остановило!
Он сказал это не громко, но с такой силой, что Лена отшатнулась. Потом ее собственное напряжение, накопленное за ночь рисования иллюзий, прорвалось наружу.
— Ты их не спасешь! — голос ее сорвался, стал выше. — Думаешь, твои слова что-то изменят? Люди прочтут, лайкнут, поставят сердечко и пойдут жрать дальше! Они потребляют твои мысли, как потребляют все! Остановись, пока не сгорел совсем!
Она замолчала, тяжело дыша. По щеке скатилась слеза — не от печали, а от бессильной ярости за него, за себя, за этот абсурдный мир, где единственного честного человека заставляли снова и снова класть себя на жертвенник.
Теофил смотрел на нее. Потом опустил взгляд на закрытый ноутбук, на свои руки — тонкие, с выступающими суставами, пальцы в пятнах от клавиш.
— В тысяча двести сорок третьем году, — начал он тихо, — я сгорел на костре за правду, сказанную двадцати монахам. Меня не услышали. Меня сожгли.
Он поднял голову.
— Сейчас сгораю за правду тысячам. Может, не услышат и они. Но разница в том… — он сделал паузу, подбирая слова, — что я опять выбираю этот костер. Снова. Потому что молчание — предательство. А я уже однажды предал. Больше не буду.
Лена стояла, сжав кулаки. Потом ее плечи дрогнули, и она заплакала по-настоящему — тихо, без рыданий, слезы текли сами по себе, смывая тушь и усталость. Она сделала шаг вперед, обняла его за плечи, прижалась щекой к его колючим волосам.
— Дурак, — прошептала она в его макушку. — Средневековый упрямый дурак.
Теофил замер. За два с половиной месяца в этом мире он привык к многому: к звуку холодильника, к виду самолета в небе, к тому, как Максим жмет ему руку при встрече. Но вот это — теплое, живое прикосновение другого человека, не требующее ничего, кроме как разделить тяжесть, — было для него новым и невероятным. Он осторожно, почти неловко поднял руки и обнял ее в ответ. Это был первый настоящий, не случайный физический контакт — не толкучка в метро, не похлопывание по плечу. Просто два человека в четырех стенах панельной девятиэтажки, держащиеся друг за друга в пять утра.
Они простояли так минуту. Потом Лена выдохнула, вытерла лицо.
— Ладно. Но спать тебе все равно надо. Хоть пару часов.
— Не могу, — сказал Теофил. — В голове… текст. Он просится наружу. Три дня крутится.
— Какой текст?
— Диагноз, — ответил он просто. — Моральный диагноз этой эпохи. Я его пишу.
Лена посмотрела на его лицо — бледное, с резкими тенями под глазами, но с твердым, почти одержимым выражением.
— Тогда пиши. Но потом — спать. Договорились?
— Договорились.
Она кивнула, прошла в комнату, оставив дверь приоткрытой. Теофил открыл ноутбук. Экран загорелся, осветив его лицо холодным синим светом. Он положил пальцы на клавиши и начал печатать.
Он писал три дня. С перерывами на сон по два-три часа, на чай, на редкие разговоры с Максимом и Леной. Все остальное время он сидел за столом, глядя в экран, иногда вставая, чтобы походить по комнате, смотреть в окно на серые корпуса Чертаново, на дым из труб котельной, на людей, выходящих из подъездов с термокружками в руках.
Текст рос. Он не был проповедью, не был манифестом. Это был именно диагноз — сухой, системный, построенный на наблюдениях, которые он накопил за эти месяцы. Он делил его на части, как средневековый схоласт делил трактат на тезисы.
Он писал не как судья, а как пациент той же больницы, ставя диагноз общей болезни, чьи симптомы чувствовал в себе каждую минуту.
1. Обесценивание слова.
«Мы разучились давать обеты. Наше слово стало легким, как цифровая пыль. Мы говорим "люблю" в мессенджере, зная, что рядом есть кнопка "удалить". Мы клянемся в верности идее под ником-маской, который можно сменить, как перчатку. Слово оторвалось от плоти, от поступка, от судьбы. Оно стало временной меткой — лайком, реакцией, всплеском нейронов на экране. И если слово ничего не весит, то и клятва — просто набор букв, убеждение зависит от настроения, истина — всего лишь вопрос личного предпочтения в меню. Мы строим башни из текста, которые рассыпаются от одного щелчка. Мы живем в мире вечного черновика, где можно стереть любое "было". Но душа, черт возьми, не знает функции "отмена". Она воспринимает каждое произнесенное и не произнесенное слово, как шрам».
2. Добровольная несвобода.
«Нам не выковали цепей. Мы сплели их сами — из умных алгоритмов, которые ласково шепчут: "Я знаю, что тебе нравится". Мы сами заперлись в уютных камерах-пузырях, где все новости ласкают наши предпочтения, а все блогеры говорят приятные, удобные вещи. Это не поиск. Это — духовный комфорт на уровне дофамина. Мы называем это свободой выбора, но выбор давно сделал за нас код, изучивший наши страхи и слабости лучше, чем мы сами. Мы — как лошади в бесконечном цирковом круге, радующиеся морковке на удочке и не видящие, что бег наш никуда не ведет, кроме как к новому витку того же самого. Самая совершенная тюрьма та, где узник с любовью полирует решетку на окне и считает ее частью пейзажа».
3. Равнодушие как норма.
«Сострадание у нас поставлено на поток и упаковано в интерфейс. Мы видим чужую боль через стекло экрана, ставим иконку "печально" и листаем дальше, к следующему развлечению. Мы откупаемся от совести переводом денег в два клика, не видя глаз того, кому помогаем. Это не жестокость — жестокость хоть честна, в ней есть страсть. Это страшнее. Это — стерильное, технологичное равнодушие. Конвейерная обработка чужих трагедий, где они превращаются в контент, а фон существует для нашего личного нарратива. Мы научились глотать чужие катастрофы, не пережевывая, между рекламой и мемом. Сердце загрубело не от злобы, а от информационного перенасыщения. Мы сочувствуем по графику и в рекомендованных дозах».
4. Потеря «веса поступка».
«Мы разучились делать выбор, который отрезает пути назад. Вся наша жизнь — игра с сохранениями. Оскорбил человека? Можно заблокировать и забыть. Совершил ошибку? Сотри следы в истории браузера, отредактируй прошлое. Мы живем с иллюзией, что у жизни есть кнопка "Назад" и "Перезапуск". Но это — великий, страшный обман. Потому что смерть не отредактируешь. Любовь, если она настоящая, не удалишь из памяти клавишей Delete. Предательство навсегда остается занозой в совести. Мы разучились чувствовать необратимость — ту самую почву, на которой только и может вырасти настоящая ответственность. Мы парим в цифровом тумане, где все зыбко и условно, и боимся ступить на твердую, непрощающую землю реальности, где каждый поступок — это навсегда».
Он писал без пафоса, но и не как холодный ученый. Он писал как человек, который сам балансирует на краю этой пропасти, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
И в конце, после трех тысяч слов жесткого, почти беспощадного анализа, он сделал то, на что не решился бы ни один аналитик, — предложил не решение, а прыжок. Рекомендацию отчаяния.
«Вас спросят: что делать? Я не знаю. Я знаю только, что можно попробовать. Попробуйте жить так, будто каждое ваше слово вырезается на камне. Любите так, будто эта любовь — единственная и последняя. Выбирайте так, будто за вами захлопнется дверь и ключ потерян. Это невозможно? Еще бы. Это безумие? Безусловно. Но, может быть, только это тотальное, безрассудное принятие необратимости и есть тот спасительный якорь, который не даст нам окончательно раствориться в цифровом тумане, где ничто не имеет веса, ничто не имеет цены, ничто не имеет последствий. Выберите тяжесть. Выберите невозвратность. Выберите ответственность не как долг, а как способ существования. И тогда, глядишь, под толстым слоем пепла удобства и обратимости вы нащупаете тлеющие угли той самой свободы — той, за которую когда-то, без всякой иронии, сжигали людей. Той, что начинается не с права говорить что угодно, а с мужества отвечать за каждое сказанное слово».
Он закончил в три часа ночи. Прочитал текст целиком, исправил несколько опечаток. Потом нажал кнопку «Опубликовать» в своем телеграм-канале, который теперь назывался «Записки Путника». Было ровно 3:17.
Он не лег спать. Сидел, смотрел на экран, ждал. Первые пять минут — ничего. Потом пришло уведомление: один репост, два, пять. Комментарии пошли волной. Сначала десяток, потом тридцать, потом сто. Он не читал их. Просто сидел, смотрел на цифры, которые росли как живое существо.
В семь утра Максим вышел на кухню, потягиваясь. Увидел Теофила за столом, бледного, но с странным спокойствием на лице.
— Ты опять не спал?
— Я опубликовал, — просто сказал Теофил.
Максим сел напротив, открыл свой телефон, зашел в канал. Его глаза округлились.
— Пятьдесят тысяч просмотров за четыре часа? Теофил… — он поднял взгляд. — Ты понимаешь, что это значит? Ты стал публичной фигурой. Не просто блогером для своих — тебя читает масса людей.
Теофил кивнул.
— Я просто сказал правду.
Максим положил телефон на стол, провел рукой по лицу.
— Правда не защищает, Теофил. Правда — мишень. Чем громче ты ее говоришь, тем больше людей захотят ее заставить замолчать.
— Пусть пытаются, — тихо ответил Теофил. — Я привык.
В тот день текст разошелся по сети как лесной пожар в засуху. Его репостили журналисты, философы, IT-специалисты, домохозяйки. К обеду было уже сто двадцать тысяч просмотров, к вечеру — больше трехсот тысяч. Комментарии делились на три категории: благодарность («Кто этот человек? Он говорит то, что я чувствовал, но не мог выразить»), ярость («Очередной проповедник апокалипсиса, хочет вернуть нас в пещеры») и холодный анализ («Интересный текст, но наивный. Мир сложнее, чем кажется монаху из прошлого»).
Теофил почти не реагировал. Он спал четыре часа, потом сел отвечать на сообщения, но их было уже слишком много — сотни в час. Он выбирал те, где чувствовал настоящую боль, настоящий вопрос. Остальные скроллил, глядя на них как на дождь за окном — шумный, непрерывный, но лишенный отдельных капель.
Вечером Лена принесла еду из супермаркета — готовые салаты, курицу, хлеб. Они поели втроем за кухонным столом. Разговор был скупой.
— Ты в курсе, что о тебе уже пишут в медиа? — спросил Максим, разламывая хлеб. — «Таинственный Путник — новый голос поколения?» «Монах из интернета: провокация или откровение?»
— Пусть пишут, — сказал Теофил. — Лишь бы читали сам текст.
— Они не будут читать, — покачала головой Лена. — Они сделают из тебя мем. Красивую картинку с твоей цитатой на фоне гор. Потом продадут футболки.
Теофил посмотрел на нее.
— Даже если так — пусть. Слово, попав на футболку, все равно может заставить кого-то задуматься.
Он говорил это без иронии. Он действительно верил.
После ужина Лена ушла в комнату — у нее был дедлайн на новый проект, иллюстрации для онлайн-курса «Осознанность за 30 дней». Максим сел за свой ноутбук, проверял почту — ответов от работодателей не было, только спам и рассылки. Теофил вернулся к своему экрану.
Ночь опустилась на Чертаново, окутала панельные корпуса синеватой дымкой. В квартире было тихо, только стук клавиш да иногда скрип стула.
Гийом. Хамовники, 23:00.
Квартира на улице Усачева была идеально чистой. Ни пылинки на полках, ни случайной бумажки на столе. Даже книги в шкафу стояли ровно, корешки были выровнены словно по линейке. Гийом сидел в кресле у окна, в руках у него был планшет. Он читал «Диагноз морали».
Читал медленно, вдумчиво, иногда прокручивая назад, чтобы перечитать абзац. Его лицо оставалось невозмутимым, только в уголках губ играла легкая, почти незаметная улыбка.
Когда он дошел до конца, он отложил планшет на стол, взял со стола стакан с водой, сделал глоток. Потом снова посмотрел на экран, на аватарку «Путника» — стилизованный рисунок пера на фоне пергамента.
— Красиво, — произнес он вслух, тихо, будто обращаясь к собеседнику. — Искренне. Наивно. Беззащитно.
Он поднялся, прошелся по комнате. Остановился у окна, глядя на огни Садового кольца. Потом вернулся к столу, открыл на планшете служебное приложение «Контекст Консалтинг». Вошел в систему по отпечатку пальца.
На экране появился список задач. Одна из них, помеченная желтым флажком, гласила: «Аккаунт "Путник" — нейтрализовать. Приоритет: средний».
Гийом коснулся строки. Появилось меню. Он выбрал статус «В работе», затем нажал на галочку. Задача сменила цвет с желтого на оранжевый.
Он сел, открыл новый документ, начал печатать. Заголовок: «Стратегия нейтрализации источника "Путник". Фаза 1: Анализ уязвимостей».
Первым пунктом он написал: «1. Эмоциональное выгорание. Источник работает на пределе, отвечает на сотни сообщений лично. Риск срыва или снижения качества контента — высокий».
Вторым: «2. Идеализм. Не принимает компромиссов. Легко спровоцировать на неосторожные высказывания, выходящие за рамки "духовного" в политические или социальные темы».
Третьим: «3. Анонимность. Не раскрывает личность. Возможность дискредитации через утечку "реальных данных" (сфабрикованных)».
Он печатал еще минут двадцать, составляя подробный план. Потом сохранил документ, отправил его в общую папку отдела, поставил уведомление на завтрашнюю утреннюю планерку.
Перед сном он еще раз зашел в канал «Путника». Новых постов не было, только тот самый «Диагноз», набравший уже полмиллиона просмотров. Гийом проскроллил комментарии, отметил про себя несколько пользователей, которые писали особенно яростные нападки — потенциальные союзники, их можно будет использовать.
Он выключил планшет, поставил его на зарядку. Разделся, аккуратно сложил одежду на стул. Лег в кровать, закрыл глаза.
— Ты построил костер, Путник, — прошептал он в темноте. — И сам лег на него. Осталось принести факел.
Спал он спокойно, без сновидений.
Теофил. Чертаново, 02:00.
Максим и Лена спали. В квартире горел только свет на кухне — лампа под абажуром, купленная еще предыдущими жильцами, бросала желтый круг на стол.
Теофил сидел перед ноутбуком. На экране мессенджера горела цифра «847» — столько непрочитанных сообщений было в его личных сообщениях. Он открывал одно за другим.
«Здравствуйте, я прочитала ваш текст и плакала. Мне 45, я работаю бухгалтером, и вся моя жизнь — это цифры в таблицах. Я забыла, когда последний раз что-то чувствовала по-настоящему. Спасибо, что напомнили».
«Вы говорите о выборе. А если я уже сделала выбор — вышла замуж не по любви, родила ребенка от нелюбимого, работаю на ненавистной работе. Как мне теперь выбраться обратно? Это же невозможно».
«Я студент, мне 20. Все мои друзья живут в соцсетях, строят карьеру в тиктоках. Я пытаюсь читать книги, думать, но чувствую себя инопланетянином. Вы такой же. Как не сойти с ума от одиночества?»
Он читал, и каждая исповедь ложилась на душу тяжелым камнем. Он хотел ответить всем, каждому найти слова утешения, поддержки, совета. Но сил не хватало. Руки дрожали от усталости, глаза слипались.
Он отодвинул ноутбук, положил голову на руки. Закрыл глаза. В ушах стоял звон — может, от напряжения, может, от тишины, которая на самом деле была не тишиной, а гулом города, проникающим сквозь стены.
— Господи, — прошептал он по-латыни, потом повторил по-русски, — если Ты слышишь меня в этом странном мире… дай еще немного сил. Не знаю, правильно ли делаю. Но молчать больше не могу.
Он сидел так, не двигаясь, несколько минут. Потом поднял голову, потер глаза. На столе рядом с ноутбуком лежал блокнот, куда он записывал мысли, когда не хотел включать компьютер. Он открыл его, нашел чистую страницу, взял ручку.
Написал: «Не для того, чтобы меня услышали. Для того, чтобы не предать себя».
Потом положил ручку и закрыл глаза.
Максим. Чертаново, 02:15.
Максим проснулся от жажды. Он лежал, слушая тишину, потом понял, что это не тишина — где-то скрипнула половица. Он осторожно выбрался из кровати, чтобы не разбудить Лену, накинул халат, вышел в коридор.
Свет на кухне горел. Он подошел к дверному проему, увидел Теофила — тот сидел, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, будто заснул в такой позе.
Максим постоял секунду, потом вошел на кухню. Подошел к раковине, включил воду, налил себе стакан, выпил. Потом посмотрел на чайник — он был пустой. Максим наполнил его, поставил на плиту, включил конфорку.
Огонь зашипел, голубыми языками лизнул дно чайника. Максим достал две чашки, положил в них пакетики чая — черного, крепкого. Ждал, пока закипит вода.
Теофил не шевелился. Максим думал, что он спит, но потом тот поднял голову, посмотрел на него красными, уставшими глазами.
— Не спится? — тихо спросил Максим.
— Нет, — ответил Теофил. — Просто хотел отдышаться.
Чайник засвистел. Максим залил кипяток в чашки, поставил одну перед Теофилом, другую — на свой край стола. Сесть не решался — будто боялся нарушить хрупкое равновесие этой ночи.
Но потом сел. Взял чашку в руки, согревая ладони.
Теофил тоже взял свою, подул на поверхность, сделал маленький глоток.
— Спасибо, — сказал он.
Максим кивнул. Они молчали. Пили чай. За окном проехала машина, луич фар скользнули по потолку, потом пропали.
— Знаешь, — начал Максим, не поднимая глаз от чашки, — всю жизнь думал, слова ничего не значат. Что все врут, нет смысла пытаться что-то изменить словами. А потом появился ты. И я… теперь не знаю. Может, я и ошибался.
Он сказал это просто, без пафоса. Почти стыдливо.
Теофил посмотрел на него. Потом кивнул. Не сказал ничего в ответ — просто кивнул, как будто принял эту исповедь, как принимал все остальные.
Они допили чай. Максим встал, помыл чашки, поставил их на сушилку. Повернулся к Теофилу.
— Ложись хоть на пару часов. Завтра… завтра будет новый день.
Теофил кивнул снова.
— Да. Новый день.
Максим вышел из кухни, пошел обратно в комнату. Остановился в коридоре, прислушался. С кухни не доносилось ни звука.
Лена. Чертаново, 02:20.
Лена не спала. Она лежала, глядя в потолок, слушала, как Максим встал, вышел, как на кухне включили воду, закипел чайник. Потом тишина.
Она встала, накинула на плечи тот же халат, что носил Максим, вышла в коридор. Остановилась в дверях спальни, смотрела на кухню через приоткрытую дверь.
Видела их обоих — Максима и Теофила, сидящих за столом с чашками в руках. Молчащих. Не нужно было слов — все было понятно и так. Двое мужчин, один из которых потерял веру в слова, а другой продолжал верить в них слишком сильно, нашли в этой ночи какое-то хрупкое перемирие.
Лена стояла в темноте, не двигаясь. Думала.
«Два неисправимых идиота. Один из XIII века, другой из XXI. Оба верят, что слова что-то значат. Оба обязательно проиграют. Этот мир не для таких».
Она знала это наверняка. Видела, как работают медиа, как работают рекламные агентства, как работает вся эта машина по производству смыслов, которые тут же обесцениваются. Слова здесь были товаром, и честность — самый неликвидный товар из всех.
Но потом пришла другая мысль, — тихая, упрямая:
«…но, господи. А вдруг они правы?»
Она не вышла к ним. Не сказала ничего. Просто стояла в дверном проеме, в тени, и смотрела на светлую полоску кухни, где сидели два человека, которые, возможно, были последними безумцами, все еще верящими в силу сказанного слова.
Потом она развернулась, пошла обратно в постель. Легла, накрылась одеялом. Закрыла глаза.
Спать она все равно не смогла.
Офис Воланда. Москва-Сити, 02:30.
На сотом этаже башни «Федерация» ночная смена дежурила в полной тишине. Большая часть офиса была погружена в темноту, только ряд мониторов на центральном пульте излучали холодный голубоватый свет.
Дежурный оператор, молодой мужчина в черной рубашке без галстука, пил кофе из термокружки. На экранах перед ним — четыре окна с видео, транслируемые в режиме реального времени.
Первое окно: квартира в Хамовниках. Гийом спит. Камера с ночным видением показывает его лицо — спокойное, почти безмятежное. В углу экрана данные: пульс 58, фаза сна — глубокая.
Второе окно: кухня в Чертаново. Теофил сидит за столом, глаза закрыты. Данные: признаки сильного стресса, уровень кортизола завышен, фаза — бодрствование с признаками транса.
Третье окно: та же кухня, но угол обзора другой. Максим моет чашки, его движения медленные, задумчивые.
Четвертое окно: спальня. Лена лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок.
Оператор переключился на сводные данные. Активность объекта «Путник»: публикация «Диагноз морали» достигла пика распространения, 514 000 просмотров, 12 800 репостов, 4 300 комментариев. Эмоциональный отклик аудитории: 43% положительных, 28% отрицательных, 29% нейтральных/аналитических.
Активность объекта «Гийом»: ознакомление с материалом, составление стратегии нейтрализации, переход задачи в статус «В работе».
Оператор открыл форму отчета, начал печатать.
«Дата: 17 января 2026г. Время: 02:30. Статус эксперимента "Диалог эпох".
Объект Теофил ("Путник") преодолел порог качественного влияния, текст "Диагноз морали" стал катализатором широкой дискуссии, выходящей за рамки первоначальной аудитории. Объект демонстрирует признаки эмоционального выгорания, но сохраняет устойчивость убеждений.
Объект Гийом ("Инквизитор") идентифицировал угрозу и приступил к активным действиям по нейтрализации. Стратегия основывается на анализе уязвимостей, ожидается переход к фазе провокации в течение 48-72 часов.
Объекты Максим и Лена сохраняют статус наблюдателей/проводников, но демонстрируют рост эмоциональной вовлеченности, что может повлиять на чистоту эксперимента.
Вывод: объекты готовы к следующей фазе. Рекомендуется инициировать Протокол "Встреча" в течение 48 часов для непосредственного столкновения антагонистов и наблюдения за реакцией системы».
Он сохранил отчет, отправил его в шифрованный канал с пометкой «Для Воланда Эдуардовича». Система автоматически присвоила документу номер и уровень доступа.
Ответ пришел через три минуты. Не от человека — от автоответчика, настроенного на определенные триггеры.
«От: Воланд Эдуардович.
Сообщение: Отчет принят. Протокол "Встреча" утвержден. Запускайте в указанные сроки. Держите в курсе».
Оператор прочитал, кивнул. Открыл папку с протоколами, нашел файл «Встреча_v3.pdf», начал изучать этапы. Первый этап: создание ситуации пересечения в физическом пространстве. Второй: инициирование конфликта без прямого вмешательства. Третий: наблюдение за эскалацией.
Он отметил про себя, что нужно будет завтра утром согласовать детали с отделом сценариев. Потом откинулся на спинку кресла, снова взял кружку с кофе.
На мониторах все было спокойно. Гийом спал. Теофил все так же сидел с закрытыми глазами. Максим вернулся в спальню, лег рядом с Леной. Лена наконец закрыла глаза, ее дыхание стало ровным.
Ночь продолжалась. Где-то за стеклами башни Москва спала, или делала вид, что спит. А в четырех маленьких квадратиках на экране уже были заложены семена того шторма, который должен был вот-вот начаться.
Оператор допил кофе, поставил кружку на стол. Взял наушники, надел, включил тихую инструментальную музыку. Ему предстояло дежурить еще четыре часа.
Он посмотрел на экраны в последний раз перед тем, как погрузиться в свои мысли.
«Интересно, — подумал он без особой эмоции, — кто из них окажется сильнее? Фанатик истины или фанатик контроля?»
Ответа не последовало. Только тихое гудение серверов где-то в глубине здания, поддерживающее жизнь этого странного эксперимента под названием «современность».